Вверх

 

Новости проекта "Культура"

02.08.15 Новые страницы "Литературной Евпатории" - Юргис Балтрушайтис

31.07.15 Переиздана книга Анны Хорошко "Литературная Евпатория". Обращайтесь!

Добавлена страница об известном евпаторийце - Борисе Завальнюке

Добавлена рецензия на книгу А. Хорошко "Литературная Евпатория"

Приглашаю к сотрудничеству евпаторийских поэтов, прозаиков, художников. Пишите

31.10.11 Открылся сайт "Культура Евпатории"

Илья Сельвинский в Евпатории

Илья СельвинскийМоре, море! Крымское море!
Юности моей зов…
И если очень захочется счастья,
Мы с вами поедем в Крым!

И.Сельвинский, Крым.

Он все же стал литератором, несмотря на значительные способности сначала к рисованию, а затем к музыке, замеченные в нем еще в раннем детстве…

Обеспеченная и благополучная семья Сельвинских, состоявшая из папы, мамы и шестерых дочерей, жила в Симферополе. Там же 11 октября 1899 года и родился наконец-то мальчик – будущий поэт. А в 1905 году произошла катастрофа - отец разорился, превратившись вдруг из преуспевающего мехопромышленника сначала в скорняка, а потом и вовсе в простого рабочего. Три года жили буквально впроголодь, в полуподвальных квартирах. И лишь потом отправились в Евпаторию, где отцу предложили неплохую работу. Поселились прямо у моря. Там же, неподалеку, было и начальное 4-летнее городское училище, в которое Илью отдали учиться. Это как раз в нем преподаватели заметили его художественные и музыкальные способности. И в нем же было написано напечатанное затем в местной газете «Евпаторийские новости» первое стихотворение, которое сделало его некоей «достопримечательностью города».

ЕВПАТОРИЙСКИЙ ПЛЯЖ

Женщины коричневого глянца,
Словно котики на Командорах,
Бережно детенышей пасут.

Я лежу один в спортивной яхте
Против элегантного «Дюльбера»,
Вижу осыпающиеся дюны,
Золотой песок, переходящий
К отмели в лилово-бурый занд,
А на дне у самого прилива —
Легкие песчаные полоски,
Словно нёбо.

Я лежу в дремоте.
Глауберова поверхность,
Светлая у пляжа, а вдали
Испаряющаяся, как дыханье,
Дремлет, как и я.

Чем пахнет море?
Бунин пишет где-то, что арбузом.
Да, но ведь арбузом также пахнет
И белье сырое на веревке,
Если иней прихватил его.
В чем же разница? Нет, море пахнет
Юностью! Недаром над водою,
Словно звуковая атмосфера,
Мечутся, вибрируют, взлетают
Только молодые голоса.
Кстати: стая девушек несется
С дюны к самой отмели.
Одна
Поднимает платье до корсажа,
А потом, когда, скрестивши руки,
Стала через голову тянуть,
Зацепилась за косу крючочком.
Распустивши волосы небрежно
И небрежно шпильку закусив,
Девушка завязывает в узел
Белорусое свое богатство
И в трусах и лифчике бежит
В воду. О! Я тут же крикнул:
«Сольвейг!»
Но она не слышит. А быть может,
Ей почудилось, что я зову
Не ее, конечно, а кого-то
Из бесчисленных девиц. Она
На меня и не взглянула даже.
Как это понять? Высокомерность?
Ладно! Это так ей не пройдет.
Подплыву и, шлепнув по воде,
Оболью девчонку рикошетом.

Вот она стоит среди подруг
По пояс в воде. А под водою
Ноги словно зыблются, трепещут,
Преломленные морским теченьем,
И становятся похожи на
Хвост какой-то небывалой рыбы.
Я тихонько опускаюсь в море,
Чтобы не привлечь ее вниманья,
И бесшумно под водой плыву
К ней.
Кто видел девушек сквозь призму
Голубой волны, тот видел призрак
Женственности, о какой мечтали
Самые изящные поэты.

Подплываю сзади. Как тут мелко!
Вижу собственную тень на дне,
Словно чудище какое. Вдруг,
Сам того, ей-ей, не ожидая,
Принимаю девушку на шею
И взмываю из воды на воздух.
Девушка испуганно кричит,
А подруги замерли от страха
И глядят во все глаза.

«Подруги!
Вы, конечно, поняли, что я —
Бог морской и что вот эту деву
Я сейчас же увлеку с собой,
Словно Зевс Европу».

«Что за шутки?!—
Закричала на меня Европа.—
Если вы сейчас же... Если вы...
Если вы сию минуту не...»

Тут я сделал вид, что пошатнулся.
Девушка от страха ухватилась
За мои вихры... Ее колени
Судорожно сжали мои скулы.

Никогда не знал я до сих пор
Большего блаженства...
Но подруги
Подняли отчаянный крик!!

Я глядел и вдруг как бы очнулся.
И вот тут мне стало стыдно так,
Что сгорали уши. Наважденье...
Почему я? Что со мною было?
Я ведь... Никогда я не был хамом.

Два-три взмаха. Я вернулся к яхте
И опять лежу на прове.*
Сольвейг,
Негодуя, двигается к пляжу,
Чуть взлетая на воде, как если б
Двигалась бы на Луне.
У дюны
К ней подходит старичок.
Она
Что-то говорит ему и гневно
Пальчиком показывает яхту.
А за яхтой море. А за морем
Тающий лазурный Чатыр-Даг
Чуть светлее моря. А над ним
Небо чуть светлее Чатыр-Дага.

Девушка натягивает платье,
Девушка, пока еще босая,
Об руку со старичком уходит,
А на тротуаре надевает
Босоножки и, стряхнувши с юбки
Мелкие ракушки да песок,
Удаляется навеки.

Сольвейг!
Погоди... Останься... Может быть,
Я и есть тот самый, о котором
Ты мечтала в девичьих виденьях!
Нет.
Ушла.
Но ты не позабудешь
Этого события, о Сольвейг,
Сольвейг белорусая!
Пройдут
Годы.
Будет у тебя супруг,
Но не позабудешь ты о том,
Как сидела, девственница, в страхе
На крутых плечах морского бога
У подножья Чатыр-Дага.
Сольвейг!
Ты меня не позабудешь, правда?
Я ведь не забуду о тебе...
А женюсь, так только на такой,
Чтобы, как близнец, была похожа
На тебя, любимая.

* Прова — носовая палубка.
1922

В 1915 году Илья Сельвинский поступает в гимназию (тогда, конечно, ему и в голову не могло прийти, что она когда-нибудь будет носить его имя). Учится «на отлично», при этом очень любит читать, увлекается поэзией, за что получает пышное прозвище Байрон. Участвует с удовольствием во всех школьных концертах, постановках и литературных вечерах. Пишет стихи и даже пьесы. При всем этом Илья не субтильный и нежный юноша, а рослый, заметный и крепкий мальчишка. В Евпаторийском краеведческом музее вам покажут фотографию, сделанную 26 марта 1916 г., на которой среди гимназистов сразу выделяется статный юноша с гордо вскинутой головой и серьезным, вдумчивым взглядом (ну чистый Байрон) – это и есть Илья Сельвинский.

Он действительно был широк в плечах и атлетически сложен – считался «первым силачом соединенных классов». К слову сказать, в гимназии всячески поощрялись любые занятия спортом, но более всего уважался «морской спорт». Имелся даже свой маленький флот – три шлюпки-гички и шаланда, а также настоящая морская форма для ребят. И Илья умудрялся во всем участвовать: отлично плавал, преодолевая расстояния в 2-3 километра, был первоклассным гребцом, но особенно увлекался борьбой - французской, американской вольной и джиу-джитсу. Ну, не даром местные греки – все как один рыболовы и мореходы – втянули его в свое ремесло. Во время летних каникул он часто уходил с ними за рыбой к Тарханкутскому маяку и, как полагается, получал свой пай. А одно лето даже проплавал юнгой на парусной шхуне «Св.апостол Павел».

Все бы так и шло своим чередом, если бы там, далеко от Крыма, в Петрограде, не случилась революция… Докатилась она до Евпатории к 1918-му году, появившись на рейде в виде двух крейсеров - «Румынии» и «Евфросинии», которые, дав пару залпов, отправили на берег шлюпку с матросами. Те, в свою очередь, войдя в контору «Русского общества пароходства и торговли», объявили об установлении в городе советской власти. Директор гимназии с некоторыми еще жителями города из богатых на броненосце эмигрировал в Турцию. В самом же здании устроили госпиталь. А еще в это время в Евпатории подвизался небольшой театрик под названием «Гротеск» - эдакий бродячий мюзик-холл, в нем был даже китаец с небольшим гималайским мишкой. И поскольку занятий в гимназии пока не предвиделось, Илья поступил в труппу актером и отправился со всеми вместе по Таврике. Но со временем роль сторожа при индийском храме в пьеске «Жрица огня» парню поднадоела, тем более что, по слухам, германская армия оккупировала Украину и приближалась к Крыму.

Сельвинский решает искать фронт и помогать «своим», пусть даже они и красногвардейцы. Долго искать не пришлось: на станции Новоалексеевка обнаружились евпаторийские знакомые – брат и сестра Немичи, состоявшие в большом объединенном отряде, в котором были и евпаторийцы, и симферопольцы, и ялтинцы. С их помощью и он оказался в отряде. Завоевать авторитет помогло знание приемов борьбы и смелость, проявленная в первом же бою мальчишкой в гимназической шинели. Но уже в следующем бою на Перекопе Илья получил первое ранение и контузию. Отряд ушел на Джанкой, а его оставили в маленьком городишке Армянске на попечение одного из жителей. Красных из Крыма все же выбили, а через неделю за ним приехал отец, и к концу лета Илья уже снова оказался за партой – в последнем, восьмом классе.

Окончив гимназию отлично, в 1919-м юноша отправляется в Симферополь учиться, как мечтали родители, на медицинском (на самом же деле посещать филологов). Однако при этом нужно было еще и самому зарабатывать на обучение (1 тыс. в год) и на пропитание… Браться приходилось буквально за все: работал и грузчиком, и натурщиком, и судебным хроникером в газете, и даже борцом в цирке под именем Лурих III, сын Луриха I. Платили за борьбу хорошо, но об этом узнал ректор Таврического университета и поставил вопрос ребром: или Илья студент, или циркач, ибо первое со вторым несовместимо. А тут еще как-то обнаружилось его участие в «красном отряде», за что и арестовали. Проведя сначала в симферопольской, а потом в севастопольской тюрьме около месяца, Илья был отпущен. Кое-как добрался до Евпатории, а там отец совсем больной и семья без копейки денег… Опять где только не пришлось работать: на сельхозработах в Мойнаксой немецкой колонии, потом на виноградниках, на водокачке в отеле «Дюльбер». Этот отель принадлежал артисту Художественного театра Дуван-Торцову, семья которого была центром интеллигенции той Евпатории, а с его сыновьями Илья учился в одной гимназии. В этот «Дюльбер» он еще вернется и будет в нем жить в 1929 г. со своей женой – Бертой; а еще многие события будут происходить в этом же «Дюльбере» в его биографическом романе «О, юность моя!» о родной Евпатории… А пока, отработав в подвале отеля с 7 утра до трех дня, молодой человек быстренько переодевался в имевшийся костюм с галстуком «фантазии» и мчался на второй этаж «Дюльбера», где на пятичасовой чай собирались артисты, литераторы, музыканты, художники, искусствоведы. В те годы очень многие съехались в Крым, надеясь переждать «красную лихорадку», случившуюся со страной.

Так в процессе творческих дискуссий постепенно вырабатывался стиль юного поэта. Несмотря на все перипетии судьбы, Сельвинский продолжал писать, но фактически стиля не имел и желал совершенствоваться. Школой стал импрессионизм… Но тут настали горячие деньки, вирши пришлось отложить, в Крым вошла Красная Армия и, по-видимому, окончательно. Прямо от водокачки Илью Сельвинского назаначают зав.секцией Теа-Унаробраза, а затем направляют учиться в Москву, в коммунистический уже университет. «Социологию искусств» преподавал сам Луначарский, да так преподавал, что захотелось вдруг стать ни много ни мало - поэтом революции. Все поэтические умы столицы были тогда сильно взбудоражены (в те, 20-е, годы еще можно было «будоражиться»). Десятки литературных групп и течений объединял СОПО (Союз поэтов) во главе с председателем – самим Валерием Брюсовым. Как писал потом Илья Сельвинский: «В союзе было много разного, а объединял французский лозунг: «Ghanger tout cela!» (переменить все это!), ибо так была понята революция». И все завертелось…

Разной была потом жизнь поэта Ильи Сельвинского. Было много стихов, и поэм, и даже пьес. Удачных и менее удачных. Иногда обзывали формалистом, иногда очень хвалили. Была и странная работа. Например, по заведованию перо-пуховым заводом, а также инструктором по пушнине в Киргизии (заготовка – вы не поверите – «шкурок суслика»; потом, правда, перевели на «большие меха»). При этом усиленные занятия боксом… Но было и лидерство в группе поэтов-конструктивистов. В 1923-м окончил университет и вроде бы стал заниматься профессионально литературой. Наконец в 1926 году вышел первый сборник стихов под названием «Рекорды», в который, конечно, вошла и «Крымская коллекция» - а как же без нее, как было обойтись без его любимого Крыма?! Но вдруг сам захотел и пошел на два года сварщиком на электрозавод – это ли не странно? А потом ездил на Камчатку в качестве «особоуполномоченного Союзпушнины». От газеты «Правда» был в арктической экспедиции: сначала с «Челюскиным», потом - с чукчами на собаках шел до самого Берингова пролива. Чего только не было с ним за его большую жизнь…

Нет, я не легкой жизнью жил,
Быть может, оттого что смел,
Но быть несчастным не умел
И потому счастливым был…

В Евпаторию Илья Сельвинский приезжает в августе 1941 г., за два месяца до оккупации города фашистами, будучи корреспондентом газеты «Сын Отечества» 51-й Отдельной армии. А потом, уже подполковником, в декабре 1943 г. принимает участие в освобождении его родного Крыма (в Керченском десанте).

Да, он навсегда осел с семьей в Москве: там писал, там преподавал. О своем творчестве с легкой горечью писал: «я существую в советской литературе очень прочно и все же… в порядке исключения», а один из сборников назвал по латыни «PRO DOMO SUA», что означает «в свою защиту». Потому что он больше защищался, чем просто жил. Но лишь любовью к Крыму отогревал душу, ведь недаром и главный роман его («О, юность моя!») был написан именно о Крыме, о Евпатории…

P.S. Дочь Татьяна и внук Кирилл не стали поэтами, как он, но стали очень хорошими художниками, как когда-то в детстве мечтал он сам.

По автобиографическим материалам И.Сельвинского

 

 

 
  Культура Евпатории. Живопись Евпатории. Музыка Евпатории. Проза Евпатории. Поэзия Евпатории. Искусство Евпатории.  
Вверх страницы
 
Untitled Document
Maxx 2011-2015