Вверх

 

Новости проекта "Культура"

02.08.15 Новые страницы "Литературной Евпатории" - Юргис Балтрушайтис

31.07.15 Переиздана книга Анны Хорошко "Литературная Евпатория". Обращайтесь!

Добавлена страница об известном евпаторийце - Борисе Завальнюке

Добавлена рецензия на книгу А. Хорошко "Литературная Евпатория"

Приглашаю к сотрудничеству евпаторийских поэтов, прозаиков, художников. Пишите

31.10.11 Открылся сайт "Культура Евпатории"

Евгений Никифоров: А я играю на гармошке

(курортный роман эпохи перестройки)

«Кто что ни говори, а подобные
происшествия бывают на свете,-
редко, но бывают».
Из какой-то стариной книги

 

Что почём Лёка понял только в Москве, в очереди за пирожками. На верхней полке лежал - не понимал, из вагона вылазил - не доходило. Ехал он по отбытии срока, как в справке об освобождении указывалось. Свободным человеком ехал. Ему бы радоваться - на свободу вышел, а с другой стороны, как вспомнишь жизнь ихнюю совместную, так и вздрогнешь.

Ехал он, а в голове мысли разные перекатывались.

Из имущества у него, кроме справки, - сидор брезентовый солдатский с гармошкой-хромкой да скрипичный футляр. На свалке как-то подобрал, и тот к делу пришёлся: ключ разводной, хобка №2, как раз удобно ложился, молоток с зубилом, клок пакли просмолёной и фитинги в ассортименте, десятка полтора. Его за этот футляр в зоне «Страдиварием» и прозвали, хоть он не на скрипке, а на гармошке наяривал.

С имуществом своим он и оказался в переходе подземном, куда весь народ с перрона нырнул. Шагов десять ступил, и нa тебе - чудо в перьях! Сидит на слякотном грязном бетоне чувырло в фуфайке на голое тело, из рукава - культя фиолетовая, а под носом – сопля замёрзшая. Да шапка с мелочью под ногами. Лёку увидал - тот еле успел затормозить - и сразу в лоб:

- Ну что, братан, давно откинулся?

А вот этого Лёка не любил! За колючкой, на нарах лагерных, он не по своей воле парился, а благодаря Мусю свою, курву подколодную. Поэтому ответил сурово:

- Ты, блин, соплю свою лучше обломай. Да чем яйца на бетоне морозить, ступай на мою шконку - освободилась.

- Если в яйцах нету мочи, не помогут тебе Сочи,- отрезал чувырло. - А пайкой казённой меня за колючку не заманишь! Дай лучше прикурить, да вали себе, а то клиентов отпугиваешь.

Лёка вставил чувырле в рот папиросу, спички поднёс, а тот вместо благодарности:

- Привет Мусе! Вдуй ей там под самое здрасьте!

Лёка только крякнул. Это ж какой глаз нужно иметь прокурорский, чтоб за секунду, не больше, успеть татуировку разглядеть. А на руке у Лёки мелко так было выколото: «Муся + Лёка = Любовь!»

Ох, уж эта Муся!..

Он татуировку эту сдуру как-то сделал, а ей понравилось - навечно!

Помнится, на промзоне ещё в первый месяц отсидки он работал на циркулярке. И нашло тогда на него что-то… Думал сунуть руку под диск и отхватить на хрен эту «Мусю» вместе с пальцами! Да, слава Богу, в последний момент, как молнией, мысль шибанула - как же тогда на гармошке играть!..

Отошёл от пилы на ватных ногах, присел на ящик с опилками, отёр пот со лба и перекрестился. Первый раз в жизни! И подумал ещё: «Во, и перекреститься было бы нечем!..»

И ещё раз мысленно гармошку свою поблагодарил - вовремя вспомнилась. А то бы сидеть ему сейчас в таком же переходе с культёй фиолетовой и греметь соплей, сшибая на жалость пятаки.

И пошёл он себе дальше.

Со стороны поглядеть, Лёка в этой толпе как щепка в водовороте. Толпа не толпа, но все в ней знают, кому куда и кому чего нужно. Для таких и указатели, и стрелки, и надписи разные. Вот и бегут кто к кассам, кто в камеру хранения, кто через весь зал в метро. Им есть куда спешить.

А Лёке спешить некуда.

Ещё на подъезде к Москве вся спешка из него паром вышла. Бывало, после отбоя, незадолго до окончания срока, он представлял, как переступит порог своего дома, посмотрит ей в глаза и скажет со значением:

- Ну что, Муся моя ненаглядная?..

И что характерно, дальше ничего не придумывалось. Морду ей опять отрихтовать? Так ей только этого и надо, чтоб срок ему новый припаять. Повернуться и дверью хлопнуть? Тоже - делов куча.

Нет, ничего Лёка, сидя за колючкой, не придумал. А за КПП вышел, совсем растерялся.

В таком виде поезд в Москву его и притащил. Причём, приехал-то Лёка на Казанский вокзал, но почему-то сразу, не задерживаясь, вместе со всеми нырнул в метро, на Курском вышел и с толпой оказался в туннеле на посадку. Спрашивается, зачем, куда? Этого Лёка, хоть убей, не знал. Но теперь, одумавшись и вернувшись в нутро Курского, знал совершенно точно: домой, как обещал в своей ИТК, не вернётся ни за какие пирожки.

А про пирожки неспроста подумал, потому что есть захотелось, и в очередь пристроился. Очередь проходила быстро, да и продавец весёлый попался:

- Подходи ко мне, дружок, щас получишь пирожок! - зазывает. - С лучком, с перцем, с собачьим сердцем!

И вздумалось чего-то Лёке самому пошутить. Вспомнилось, как пацанами они пристраивались к очереди за ливерными по четыре копейки, а кто-то из них через головы кричал:

- Товарищ продавец, пирожки с ногтями есть?

Половину очереди как помелом сдувало. Протянул Лёка трёшник и с юморком так спрашивает:

- А у вас пирожки с ногтями или без?

Продавец - мурло шесть на девять, не видал рогожи шире этой рожи, весь в джинсе варёной - посмотрел на Лёку с интересом. Но так посмотрел, как не всякий пахан умеет.

- Ты что, мешочник грёбаный, собаку съел, только хвостом подавился? Вали отсюда! - и пирожки Лёке сунул.

Лёку это обидело:

- Он что, чмур голландский, шуток не понимает? - и обернулся к очереди за поддержкой.

Но очередь молчала и отводила глаза. Тогда он положил пирожки в карман и резко крутнулся к джинсовому:

- А, тебе козью морду захотелось! - и растопыркой тому в физиономию. Пугнуть хотел, всего навсего.

Но в следующее мгновение пальцы его, как один, хрустнули, хрустнул локоть, заломленный аж к позвоночнику, а сам Лёка, получив страшного пендаля продавцовским адидасом, летел далеко в сторону.

Пока в себя пришёл, огляделся, а тут джинсовый тачку свою опустевшую катит. Лёка наперерез:

- Слушай, кореш, я ведь пошутить хотел…

Джинсовый остановился:

- Так ведь и я в шутку. Если бы всерьёз, тебя бы в Склифосовском год по частям собирали.

- Шуток у вас что ли не понимают? - спросил Лёка, почесывая зад.

- Ну ты даёшь, - джинсовый удивился совершенно искренне. - Посмотри вокруг. Разучилась Москва шутить. Времена настали - лучше в тюрьме пересидеть.

«Ну про тюрьму ты мне не гони пургу», - подумал Лёка.

- Ну, ладно, дело надо делать, бизнес, мать его ети…

- Слушай, - Лёка отошёл в сторону, - а как приёмчик этот называется, на который ты меня поймал?

Джинсовый сказал что-то не по-нашему и, видя, что Лёка не понял, разъяснил:

- Джиу-джитсу… Вон иди к кооператорам, покупай и учись, - и рукой на ларьки махнул.

А в ларьках - это когда уже Лёка подошёл - чего только нет: джиу-джитсу, таэквандо, каратэ просто и каратэ-до какое-то, у-шу… Потолкался от ларька к ларьку, поглядел, прикинул самого себя то в позе «богомола», то в позе «медведя», и понял - нет, это не по нём. Это для таких вот, - в варёнках, в адидасах…

И что характерно, продавцы эти все на одно лицо, - шмутьё импортное, шапки меховые на каждом - полкуска, не меньше. А у нас на шапке енот, что лает из-под ворот. А у этих фиксы золотые, на пальцах - печатки. Но все скушные какие-то или усталые. Тут бы радоваться, что деньга такая бешеная прёт, а они, нет, не радуются. Не поймёшь народ!

Толчётся Лёка по вокзалу туда-сюда, время тянет. А спроси его, чего мыкается, чего ждёт, - не скажет, потому что сам не знает. Одно только знает точно - Муся его больше не увидит! А он тоже - в гробу её видел!

На улицу вышел посмотреть - Москва всё-таки, образцовый коммунистический город, порт пяти морей, а там - слякоть, грязь кругом, все злые. Что ни ларёк - очередь, на стоянке такси из-за каждой машины ругань и драка, как в гражданскую, в кинокартине.

Обошёл площадь, помесил грязь и под крышу вернулся. Возле ларька какого-то опять остановился и присвистнул, - ёкэлэмэнэ! Висюльки разные, кошельки, плакаты, фотокарточки, а на них - бабы, да какие!.. В лифчиках, без лифчиков, без трусов, в трусах, но в каких!.. Каждая в позе.

Лёка только теперь почувствовал, как в вокзале натоплено, и пот шапкой вытер.

«Дала - не кайся, легла - не ёрзай», - подумал он. Эти оторвы каяться не будут. Да за такую картинку в зоне годовой пайки сахара не жалко! А про бабки и говорить нечего!

Лёке повезло с его специальностями. В отряде он попал в комплексную бригаду, строившую дома для вольнонаёмных. Рабочая зона - стройплощадка. Нулевой цикл закончат, сразу забор возводят, колючку, вышки. И так до сдачи под ключ. Жильцы-вольняшки новоселье справляют, а зона передвигается по улице дальше. И так всё время бок о бок: новый дом, а через тротуар, за забором, - зона. Хоть и рабочая, а зона. Но если на забор поменьше оглядываться, так до конца смены и забудешь, что ты зек. Строитель и строитель.

Помнится, летом дело было. Лёка свой срок только начал. В день расчёта подходит к нему бригадир и спрашивает:

- На кино в общак будешь скидываться?

Лёка не понял:

- А что, и наш клуб на хозрасчет перешёл?

Бригадир смеётся усмешечкой хитрой:

- Это не клуб, а прямо здесь, без отрыва от производства. В общем, чирик с тебя записываю.

Лёка новичок в зоне, но знает - за червонец жлобиться не стоит. Кивнул согласно, хотя и не понял ничего. Что это за кино такое дорогое?

В обед вся бригада баланду похватала и толпой к забору. За забором - дом, недавно заселённый. По эту сторону, на их стройплощадке, свая бетонная, копром метра на четыре не добитая, а на ней - Лёка остолбенел - Реваз Мамаладзе в одних трусах. Вся одежда внизу, на земле, а он лезгинку пляшет. А свая та - не больше, чем двадцать на двадцать.

- Ну, ушлый чурка! - позавидовал кто-то из бригады.

Но остальные даже не взглянули на грузина, потому что каждый норовил место занять повыше. А усаживались все на огромной куче кирпича силикатного. Лёка видел, как перед обедом двое из их бригады ходили вокруг, подбирали кирпичи и делали кучу повыше. Бригадир на самой верхотуре уселся, но до грузина даже ему было далеко. Все замолкли и на балкон уставились. А там дверь настежь, но - никого.

И только хотел Лёка спросить, что за кино такое хитрое, как вдруг из окна - музыка:

Без меня тебе, любимый мой,
Лететь с одним крылом…

И на балконе баба появляется … в одной ночнушке прозрачной. Бригада одним единым стоном простонала, а Мамаладзе на свае, как орёл горный, заклёкотал.

А баба - ну, артистка! - как будто никого не видит, потягушки сделала, потом волосы на прическе руками взбаламутила и ночнушку ме-едленно начала через голову стягивать … Вот тут-то кино и началось …

Лёка очнулся, потому что сзади толкали:

Что тебе тут, изба-читальня? Бери и отваливай.

Оглянулся - сзади уже очередь собралась. Пятёрку быстро на прилавок кинул и махнул рукой неопределённо, - не успел выбрать:

- На все!

А на все всего-то и вышло: газетка «Жду тебя», книжечка мягкая «Искусство и техника секса» и фотокарточка бабы в позе, даже не цветная.

«Ни фига себе, сказала я себе», - пробормотал он, взглянув на цены. И тут же вспомнил, во сколько ему пирожки обошлись. Да за такие бабки он бы раньше целый день ливерными объедался. Точно сказал джинсовый, Москва шутить не любит.

Отыскал место свободное и уселся. Теперь хоть бродить не нужно без толку, занятие нашлось: стал «технологию секса» листать. Это ему сначала так прочиталось - «технология».

Полистал, почитал, позы рассмотрел, и стало ему мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Муся его драгоценная в постели всегда как будто «чёрную» субботу отрабатывала. И что характерно, - он хлопочет, старается, а она, как ферзя деревянная, лежит и в самый тот момент … Лёка в словарь сзади заглянул, - в оргазме, оказывается, - возьмёт и спросит что-нибудь, вроде: «а ты мусор вынес?»

Тьфу, блин, вспомнить противно! У людей, оказывается, - это целая наука: эрекция, фрикция, оргазм, - слова-то какие! Оказывается, у баб, у нормальных, и зоны специальные имеются, эрогенные. А у Муси, блин, как у динозаврихи, - вековые за вековыми.

А ведь он, козёл, за всю свою семейную жизнь ни разу на сторону не поглядел. А с его специальностью сантехника возможности были. Ох, были и не раз! Да что теперь вспоминать, думал Лёка, разворачивая «Жду тебя», жизнь прошла мимо …

На позу красивую, - не то с лимоном, не то с яблоком, - даже не посмотрел, советы сексолога пропустил, а взялся сразу за объявления. Вчитывался, посмеиваясь, в одно, в другое, и понимал потихоньку: зря он на своей жизни крест ставит.

Муся, конечно, его здорово достала, но он-то ещё мужик о-го-го! С лагерной баланды не больно-то разжиреешь, но как ночь, на живот хоть не ложись, - не заснёшь. На спину перевернёшься, ноги начинают мёрзнуть.

А тут смотришь, сплошь и рядом: «мужчина пенсионного возраста…», «женщина, далеко за тридцать…», «женщина бальзаковского возраста…». Это ж сколько ей, интересно?.. Лет сто? Значит, не теряются, значит, надеются ещё на что-то.

«Нет, Лёка, это ты зря, - думал он сам себе.- Мы ещё вернёмся за подснежниками!» - вспомнилась ему книжка, которую читал в отряде сосед по койке.

И уже совсем по-другому, внимательно, стал читать объявления, причём, начинал снизу, где требования предъявлялись. Потому что чего описания читать, если внизу вдруг сказано: «…с мужчиной, ростом не ниже 175 сантиметров». А сколько ж у него?.. Или - «отбывших срок и имеющих вредные привычки прошу не беспокоиться».

«А мы и не беспокоимся»,- думал Лёка. Статья у него ерундовая, освободился даже досрочно, и не потому, что «сукой» был. Тут всё честно. Не беспокоиться так не беспокоиться, - думал, а сам тут же забеспокоился, потому что про себя прочитал. Ну, просто прямо про него было: «…с мужчиной хозяйственным, мастеровым, без дурных привычек, любящим домашний уют и готовым разделить жизненные невзгоды. Квартирой обеспечена».

Невзгоды? Да ради Бога, хоть сто порций!

А сверху было: «Одинокая, привлекательная женщина, имеющая дочь, умеющая ценить заботу и внимание, не избалованная судьбой, готова связать свою жизнь с мужчиной…» ну, и дальше всё про Лёку.

Он даже заёрзал от волнения. Приспичило. Вскочил, головой помотал, ища стрелку указателя, и помчался, громыхая фитингами в скрипичном футляре.

Добежал, влетает, а тут, - стоп машина! - сортир платный! Ну, перестройка, мать родная!…

Пустите, - кричит Лёка, - невтерпёж! Пузырь лопнет, ноги ошпарит. Деньги в подштанники зашиты.

Бабец в халатике засмеялась, рукой махнула - давай.

Облегчился Лёка и тут только заметил, куда попал. Дворец, блин! Белый дом!.. Ну, зеркала во всю стену, ну кафель полированный, ну, диваны, - это ещё куда ни шло… Но фурнитура!.. Ёмоё!

Нет, конечно, Лёка, кроме своей чугунной фасонины, видел кое-что: один раз у директора овощной базы ремонтировал чешский смывной бачок, поплавок менял. У того торгаша туалет был что надо, но по сравнению с этим… Хижина Дяди Тома, не больше.

Лёка несколько раз обошёл всё заведение, все краны перепробовал, под раковины заглянул: таких сифонов и во сне не приснится. А ремонтировать, наверное, одно удовольствие. Сделав вид, что морду свою в зеркале рассматривает, а сам глазом на кассиршу: та только успевает деньгу принимать. А народ, как в метро, без перерыва прёт. Все замётил Лёка: и туалетную бумагу ненашенскую, и рукосушки какие-то иностранные, к запаху принюхался - блин, - вишнёвый сад, в парке Чаир распускаются розы!.. Увидел и бабулю-уборщицу в таком же фирменном халате, как и у кассирши. Бабуля ни на минуту не присядет, всё снуёт туда-сюда то с веничком, то с тряпочкой, то со шваброй и, что характерно, ни слова мужикам. Всё тишком да молчком. А мужик-то на вокзалах разный.

Лёка вспомнил свой вокзал на полустанке и туалет привокзальный. Чего там только на стенах нет! И аж расстроился. А тут как раз несколько иностранцев зашли, по разговору видно. И ничего. Сделали свои дела, руки сполоснули и на выход. Всё путём, не удивляются, видно, привыкли. Их бы в наш гадюшник, подумал он, сразу бы поняли, что такое советская власть и как с ней бороться.

Вышел, задумавшись, а тут - на тебе! - сержант милицейский за шкирку чувырло безрукое тащит, видно, в отделение. Чувырло не сопротивляется, знает кодекс, но и ногами не особенно шибко перебирает, сержанта уговаривает:

- Ты меня, сержант, лучше на юг отправь. Лучше есть чёрный хлеб на Чёрном море, чем белый - на Белом.

И тут они как раз с Лёкой поравнялись.

- А, Страдивари, - узнал чувырло, - давай хоть ты на юг. Жизнь даётся человеку один только раз, и прожить её надо в Крыму! Дуй на семнадцатый, полчаса ещё имеешь.

И оба пропали за поворотом, среди автоматических камер.

- Жизнь даётся… - бормотал Лёка, - чёрный хлеб на Чёрном море…- и тут до него наконец дошло. Он выхватил из кармана «Жду тебя», поискал глазами объявление, нашёл. Точно! Все объявления были без адреса. Вместо него какие-то номера или а/я, - абонящики, наверное, а «его» было с адресом! А адрес-то, адрес… От волнения строчки прыгали перед глазами: Крымская область… улица Приморская… дом…

Да чёрт с ним, с домом! – Лёка запихнул газету в карман и бросился к кассам.

И некому было остановить его, попридержать и напомнить: а справка в кармане?.. А в справке той что?.. «Освобождается по отбытии срока». Точно. А дальше?.. «Следует к месту жительства в город …» А что-то вы, гражданин Лёка, не с того вокзала взялись ехать в свой родной город? К своей законной жене?.. В справке, между прочим, и про неё указано.

Но поздно схватились бы спрашивать. Да и бесполезно. Лёка и посылать бы никуда не стал, потому что, намаявшись, спал уже на верхней полке и видел сон.

ПЕРВЫЙ СОН ЛЁКИ СТРАДИВАРИ

Берёт это, значит, его бригадир под руку и вежливо провожает на своё место козырное - на самой макушке кирпичной кучи. Остальные только дорогу уступают молча. Бригадир жмёт руку:

- Сегодня твой день, - и спускаться собирается.

Но Лёка его за локоть придерживает:

- Спокуха! - а сам рукой наверх крановщикам машет. - Майна!

Прямо к нему крюк такелажный опускается. Лёка на него ступает, рукой - за трос и опять командует:

- Вира!

И плавно, точка в точку, опускается на сваю бетонную. Все молча на него смотрят, а Мамаладзе бегает внизу, под сваей, и причитает:

- Слушай, дорогой, что хочешь проси! Сахар до конца срока отдам! Масло отдам! Все посылки мои - твои будут!

Но Лёка неумолим, отвечает почти по-грузински:

- Не надо, генацвале, не суетись. Лучше держи, - и робу свою зековскую по частям ему скидывает.

Мамаладзе начинает плакать, но тут бригадир замахивается на него:

- Ша, чёрный!

И все поворачиваются к балкону, потому что началась музыка. На балконе никого, но раскрывается занавеска, и выходит … выходит … Муся, блин, на балкон выходит!..

На ней зимние голубые рейтузы с начёсом, на ней бюстгалтер чёрный сатиновый, на голове - бигуди бумажные. А в руках - Лёкина хромка заветная. Муся делает позу, меха растягивает и начинает:

Без тебя мине, любимый мой,

Летать с одним крылом…

Ногу через перила перекидывает и делает вид, что лететь хочет. Но не Муся летит. Летит сам Лёка…

Со сваи летит вниз, прямо на пол вагонный… Хорошо, что вместе с матрасом.

В вагоне галдёж, крики, беготня.

Проводница промчалась, - сама толком ничего не поймёт. Лёка посреди купе на матрасе сидит, в простыню замотанный, как король на именинах. И слушает, ничего не понимая:

- Наверное, пьяный стоп-кран сорвал…

- А я вам говорю, - блокиратор сработал - экстренное торможение…

- Хоть пешком ходи: самолёты угоняют, поезда сталкиваются…

- А где хоть стоим-то, товарищ проводник?

Лёка по-быстрому матрас наверх закинул, оделся и на нижнюю полку присел. А тут видит - напротив сидит кто-то. Маленький, до пояса простынёй прикрыт. А из-под простыни вместо ног - какие-то кожаные конечности с полосками и шарнирами хромированными.

«Что за чудо?» - думает Лёка.

- А вы, дядя, не сильно ушиблись? - спросило чудо вежливым голоском, и до Лёки дошло, что перед ним пацанчик лет двенадцати.

- Ерунда, меня жизнь ещё не так кидала. Тебя-то я не зацепил?

- Нет, я даже не успел опомниться, как вы промелькнули. Смотрю, а вы на полу и даже не проснулись.

- Да сон уж больно интересный смотрел, - Лёка мысленно матернулся - приснится же! - А ты что, тоже на курорт едешь?

- Нет, я в санаторий. Уже четвёртый раз буду лечиться.

- А что, помогает? - Лёка заинтересовался.

- Конечно. Я ведь раньше только лежал. В кроватке гипсовой. А теперь сидеть могу и даже на костылях немного, если с аппаратами. Мне четыре операции уже делали.

- Дела… - задумался Лёка.

Оказывается, жизнь даётся человеку для того только, чтобы всю жизнь в Крыму лечиться. И добавил:

- Дела… А мамка где твоя? Или с кем ты едешь?

- Мама пошла в ресторан за минералкой, а тут ка-ак тряхнёт! Я волнуюсь, что-то её долго нет.

- Давай тогда пока поиграем, - предложил Лёка. - Ты в «слова» умеешь?

- Это чтоб из букв одного слова другие составлять? Умею.

- Ну, давай. Возьмём для пробы «паровоз». Начинай.

- Пар…

- Воз…

- Ров…

- Вор…

- Раз…

- Постой, ты, я вижу, игрок опытный.

- Да мы в палате с мальчиками часто играем. В «балду», в кроссворды, в слова.

- Тогда давай трехбуквенные слова не брать, а то для нас слишком легко. Ну …

Мальчик на секунду задумался:

- Пора…

- Роза…

- Азов…

- Поза… - выскочило у Лёки, и он опять мысленно матернулся.

- Проза…- не отставал партнёр.

- Право…- догонял Лёка.

- Провоз…- не уступал мальчик.

- Опора…- Лёка тут же вспомнил бетонную сваю на стройплощадке.

- Господи, ты живой тут? - рядом с мальчиком устало опустилась миловидная, но страшно осунувшаяся женщина.

- Мама, где ж ты пропадала?..

- Представляете, только вышла из ресторана, поезд как тряхнуло, что бутылки об стенку - и вдребезги! Как только руки не порезало. - Она повертела кистями рук.- Нам бы этого ещё не хватало.

- Это ещё что, - постарался Лёка поддержать тон разговора, - я вон прямо с полки сковырнулся.

- Мама, представляешь, дядя свалился на пол вместе с матрасом и спит себе дальше.

Женщина внимательно ощупала Лёку взглядом, а тот, догадавшись, поспешил объяснить:

- Вы не подумайте чего, я просто двое суток не спал, вот и отключился, - и постарался перевести разговор на другую тему. - У вашего сына не голова, а Дом Советов. Мы тут с ним играли, так он просто самородок.

- Горе моё луковое, а не самородок, - женщина устало потрепала сына по голове. - Сколько мы с ним намучились, - вспомнить страшно! Но он у нас молодец - не всякий взрослый вынесет то, что ему пришлось. Кому сказать, - четыре операции, да какие…

- Мне даже люмбальную пункцию делали, - похвастался мальчик.

- Профессор, - развела мать руками. - Но самое сложное ещё впереди. Мы ведь из Крыма этого не вылезаем. Дома всего по полтора-два месяца, а то всё по санаториям да больницам.

- Да…- протянул Лёка, - а мне один знакомый в шутку говорил: «Лучше есть чёрный хлеб на Чёрном море, чем белый хлеб на Белом».

- Ой, - всплеснула руками мать, - да я готова в одном халате остаться, всё с себя снять, чтобы только этого Чёрного моря не видеть! Поверьте, лучше уж есть чёрный хлеб на Белом море, как говорит ваш знакомый, чем наши болезни! А то ведь к нему любая болячка цепляется. Не одно, так другое, не другое, так третье. В прошлом году инфекционный полиартрит как будто признали. Видите, как у него пальчики контрактурой сводит?

Лёка только теперь понял, почему мальчик так неловко поправлял простыню на коленках и с видимым усилием надевал и снимал очки.

- А он у нас музыкой хотел заниматься, слух у него прекрасный. Вы, как я поняла, - музыкант?…

Лёка замялся:

- Нет, я больше по слуху, подбираю… Нигде не учился, а гармошка мне от деда досталась.

- А я думала, вы скрипач. Вчера видела у вас скрипку.

- Да это так просто, - Лёка неопределённо повел рукой. - Давайте-ка я вам сыграю для поднятия настроения.

И полез в рундук за сидором. Развязал, хромку свою вынул. Попутчики разом ахнули:

- Какая красивая!

- Да, умели раньше делать вещи. Сейчас разве так могут? И голос у неё будь здоров!

Он растянул меха и пробежался по кнопкам. Мать и сын невольно заулыбались.

- Я же говорил. А что, может быть споём? Я о море песни люблю,- объяснил он.- Моря никогда не видел, а песен про него кучу знаю. Теперь вот хоть увижу, какое оно из себя.

- Разное, - вдруг сказал мальчик.

- Как это? - не понял Лёка.

- Разное море бывает. Смотря по настроению.

- Это уж точно, - почему-то согласился Лёка.

Поезд между прочим уже давно бежал по своим рельсам.

Народ в вагоне угомонился, как будто ничего и не было. Проводница собирала бельё. А Лёка пел. Для начала спел «Моряк вразвалочку сошёл на берег», потом «Холодные волны вздымает лавиной», потом вспомнил «В Неапольском порту с пробоиной в борту «Жанетта» поправляла такелаж»… Пел, а сам поглядывал в окно, потому что главную песню приберегал под самый конец. Была у него одна козырная - «Раскинулось море широко» называлась. И просто так её разменивать не хотелось.

А за окном тащилось не поймёшь что. Степь не степь, а какая-то бурая равнина, будто выскобленная тупым ржавым ножом. Солнце, правда, светило уже не по-московски, и то и дело слепили глаза мелькающие за окном бочаги и лужи.

Соседи начали собираться, а никакого намёка на горы, кипарисы и пальмы за окном и не намечалось.

Лёка забеспокоился:

- А что, мы уже подъезжаем?

- Да, уже почти приехали, - ответила женщина, - мы ведь эту дорогу наизусть выучили.

- А где же море? - не поверил Лёка.

- Да вот же оно, ваше море…

Он бросился к окну. И увидел:

Далеко, на краю этой плешивой степи, как бы незаметно продолжая её, или, наоборот, начиная, лежала широкая вздымающаяся полоса непонятного грязно-бурого, рыжего цвета. И была она похожа на вывернутый вохровский тулуп, далеко не первого срока.

Ну, вот и ещё один вокзал.

А народу-то, народу!. Так любят у нас встречать папанинцев, воинов-освободителей, буревестников, возвращающихся из многолетнего загранлечения, космонавтов. Но почему-то среди встречающих сплошь пожилой народ, явные старики и старушки. Может, митрополит решил на покой остановиться в этом городе? Но у встречающих вид уж больно не молитвенный, не набожный, а, напротив, активный атеистический вид.

Да и цветов что-то не видно, можно сказать, - их вообще нет. Нет, но, тем не менее, - ждут. На их лицах озабоченность, оживление и ещё какие-то сложные чувства, которых ни приезжему, ни молодому народу, не имеющему пока своего угла, не понять. Ждут…

«Граждане, будьте осторожны!..» - несётся откуда-то сверху, и вся толпа на перроне мгновенно приходит в нервное движение. Причём, если посмотреть со стороны, смысл движения в том и заключается, чтобы как можно ярче проявить свою неосторожность и оказаться как можно ближе к рельсам.

А может, бабушки и дедушки встречают осиротевших детей из горячих точек нашей необъятной планеты?.. Но поди узнай - поезда до сих пор нет.

- Ну что, не видно?

- Опять, наверное, на Товарной застрял.

- Вот когда спешишь, - всегда так!

- Чёрт побери! - энергично ругается совсем уж древняя бабушка, - опять на смену опоздаю!

Матерь Божья, - она ещё и работает!..

- Идёт, идёт!..

И все дружно поворачиваются в ту сторону, где из-за белых домиков сначала выглядывает, потом появляется и не идёт, а, будто дразня, ме-едленно выползает длинный и зелёный, как гусеница, поезд.

- Ну, наконец-то! - разом вздыхает толпа и тут же снова приходит в движение.

Пока поезд, медленно пресмыкаясь, подтягивает своё зелёное тело к перрону, юркие старички и старушки, не глядя на номера вагонов, бросаются в одну сторону, потом, как на тонущем плоту, - в другую. И только тогда начинаешь постигать смысл их, на первый взгляд, беспорядочной беготни: каждый норовит захватить место у самых ступенек вагона.

Вздрогнув всеми суставами в последний раз, поезд окончательно замирает.

- Мама! Мама! Я его вижу!…

- Ой, какая худенькая!…

- Помаши папе ручкой, помаши! Это ж твой папа, помаши!

- Извините, это пятнадцатый вагон?…

- Ну-ка, кто там в окошке? Ну, кто, а? Узнаёшь?…

Чтобы не толкаться, Лёка пропустил всех вперёд. Подхватил пацанчика на руки и даже сквозь одежду почувствовал железные шарниры и жёсткую негнущуюся кожу его амуниции.

- Вы уж нас извините, муж на перроне, а сюда, наверное, пробиться не может.

- О чём речь! - Лёка попытался в свободную руку взять и футляр от скрипки, но женщина опередила:

- Я вам помогу.

На перроне мальчик сразу увидел отца. Тот перехватил сына у Лёки, коротко поблагодарил. Лёке хотелось сказать что-нибудь на прощанье, но он уже не мог: со всех сторон в него крепко вцепились сухие бамбуковые ручки встречающих бабушек. Три, а может, даже четыре бабушки со злыми лицами упрямо растаскивали его каждая в свою сторону. Но Лёка не оробел:

- Тихо, бабки, немцы в городе! - легко стряхнул их с себя и поставил «скрипку», как винтовку, к ноге. - А ну-ка, вопрос на засыпку: где тут у вас море?

- Там! - дружно вякнули бабушки и ткнули своими бамбуковыми перстами во все четыре стороны света.

- Вы чего это? Дурить меня?…Думаете, я только вашу церковно-приходскую школу закончил?..

- Да что ж ты, милок, удивляисси? - одна из бабушек цепко берёт Лёку под руку и почти по-родственному заглядывает ему в глаза. - Аль не знаешь, что Крым-то наш - полуостров?

Воспользовавшись замешательством, в их группу внезапно на полном ходу врезается, как ледокол, жилистый загорелый дед в «капитанке», тельняшке и домашних тапочках.

- А ну-ка!… - и выхватывает у Лёки футляр. - Скрипач со мной, бабы!

Хватает ошалевшего Лёку под руку, а бабкам бросает через плечо:

- Племяш мой, Виталик. Пошли, Виталя!

- Чтоб тебе пусто было, капитан чёртов! - «благословляют» его вслед.

- Ишь, быстрый какой Федотыч! Нашёл себе собутыльника!

- А ты, милок, ещё поплачешь, когда на его барже очутисси!- это уже Лёке.

Но Федотыч уже успел отработать на безопасное расстояние и останавливается перевести дух.

- Здорово я этим кошёлкам носа подрезал? - достаёт он «беломорину», не подозревая, что ожидает его самого.

Кранты Федотычу! Потому что рядом с ним возникает женщина и, играя глазами, спрашивает Лёку:

- Надолго ли к нам, мужчинка?

Федотыч вздрагивает как от удара грома.

- Шурка, он мой, мой! - и заслоняет Лёку, как любимого командира. - Я его у слободских еле отбил!

Но Шурка демонстративно видит только одного Лёку.

- Вас много?- спрашивает она непонятно, но Лёка быстро находится и отвечает в тон ей, игриво и со значением:

- Нас мало, но мы при деньгах!

- Шурка, не наглей! - Федотыч мечется между ними, делая страшные глаза. - У тебя же весь двор укомплектован. Куда ж ты его положишь?..

- А тебе какая разница? Захочу, с собою положу, - и на Федотыча бюстом своим, как тараном.

Тот отступает прямо на Лёку, и оба чуть не заваливаются.

- Шурка, отдай его мне! - теперь уже бессильно хнычет Федотыч, отступая ещё на шаг.- Надо, Шурка, надо! Понимаешь?

Он мнёт жилистую индюшачью шею прокуренными пальцами и уже просительно заглядывает в бесстыжие Шуркины зенки.

- Ты ж меня знаешь!

- Так бы сразу и говорил.

Не сводя с Лёки глаз, Шура достаёт из недр своего раскалённого декольте горячую, как блин, трёшку и, не глядя, суёт Федотычу.

Тот прижимает трёшник к губам, «щёлкает» каблуками домашних тапочек и исчезает, успев сделать Леке физкультпривет:

- Пока, племяш!

- Ну, и всё-таки, надолго ли к нам? - ещё раз спрашивает Шурка, играя сразу всем, чем только щедро наделила её природа.

«И как это они, заразы, умеют?» - восхитился про себя Лёка, а сам отвечает, сам ещё не зная, что и отвечать:

- Да как сказать… Я человек свободный, не лимитированный… Мне вот только по адресу одному сходить надо…

- Ой, мужчинка! - восклицает Шурка, и её огнедышащая рука оказывается под его локтем. - У меня буквально всё рядом. Всё успеете. Куда спешить?…

И выводит его на привокзальную площадь.

Лёка уже знал, что прибыл в «город двадцати пяти веков» - успел на плакате прочитать - и площадь поэтому показалась ему старинным работорговым базаром.

Бойкие, хорошо сохранившиеся старички и старушки придирчиво оглядывали сбившихся в робкие кучки приезжих, строго задавали короткие, серьёзные вопросы: «На сколько?», «Готовить будете?», «Сколько вас?». Решительно разбивали знакомых, не дрогнув, расстраивали сложившиеся в дороге компании и с видимым недовольством разговаривали с теми, кто имел слишком маленьких детей.

Договорившись об условиях, молча поворачивались и шли, а приезжие, навьюченные чемоданами, детьми и сумками, покорно трусили позади.

Таксисты, как, наверное, владельцы колесниц много веков тому назад, стояли, небрежно опершись на свои разноцветные колымаги, и время от времени лениво покрикивали в пространство:

- На «Чайку» - два человека.

- Кому на Пересыпь?

- Желающие в Черноморск…

Миновав площадь, они очень скоро свернули в кривую улочку с почти глухими высокими заборами.

«Где-то я всё это видел?» - подумал Лёка, но Шурка отвлекла его:

- Как там у вас в Москве?

- Всё путём, перестройка идёт полным ходом: ливерные пирожки скоро будут по рублю.

- Ой, и не говорите! - горячо откликнулась спутница и даже другой рукой Лёкину руку сжала. - Куда идём?…Куда идём?…У меня дочка в Москве. Учится. Так представляете, - всё на неё уходит. На себя - ну, буквально ничего не остается. Всё с мужем думали, вот выучится, тогда хоть для себя поживём. А тут… Маленькие дети спать не дают, а большие - жить…

Но Лёка её не слушал. Упоминание о муже как-то сразу охладило его, и он подумал: «Какого чёрта меня понесло?…Как бы от неё отшиться?…»

Но было поздно.

В глухом каменном заборе вдруг обнаружилась зелёная металлическая калитка, Шурка толкнула её и, пропуская Лёку вперёд, уже сухим, заседательским голосом пригласила:

- Вот мы и пришли. Проходите, пожалуйста.

Поместился Лёка где-то между верандой и крыльцом. Огляделся, поставил в угол сидор с хромкой. Хозяйка с надрывом и скрежетом, как настораживают волчий капкан, пыталась привести в боевое положение древнюю раскладушку.

Чтобы не раздражать себя попусту созерцанием хозяйкиных поз и изгибов, он взялся ей помогать и сдуру два раза прищемил руку.

Запыхавшаяся Шура одёрнула на себе халат и, оглядывая себя в зеркало, добавила официально:

- Меня зовут Александра Анатольевна. А вас, я извиняюсь?…

- Меня - Лёка, то есть Алексей…

- Условия, Алексей, надеюсь, вам известны? Женщин не водить, после двенадцати не возвращаться, спиртным не злоупотреблять - кругом дети. А что у вас с причёской?

Лёка машинально провёл рукой по голове и внутренне крякнул: кепку-то снял, а волосы, блин, только отрастать начали.

- А это… - замялся он, но тут же нашёлся, - врачи посоветовали. Для укрепления.

- Ну-ну, - удовлетворилась хозяйка. - Туалет и вода вон там… - она неопределённо махнула рукой куда-то в угол двора и со словами: «Элеонора Аркадьевна, сегодня на базаре, вы не поверите…» исчезла в одном из сараев.

Лёка некоторое время наблюдал, как на раскладушке покачиваются оборванные пружинки, похожие на бигуди. Попытался присесть на выцветшую истёртую парусину. Раскладушка опять жутко взвизгнула, и отстегнувшееся изголовье шарахнуло его по боку.

Он вскочил и прошёлся по веранде. Постоял у закрытой двери, ведущей куда-то в недра дома, откуда доносился голос радиоточки и слышались тихие старушечьи шорохи. Потом выглянул в окно.

Большой двор был пуст, но из всех строений, клетушек и закутков, окружавших двор по периметру, шёл, как из ульев, ровный житейский гул.

Неожиданно над головой у Лёки что-то громко и нудно задребезжало. Он встрепенулся. Дверь, ведущая в комнаты, тут же распахнулась, и мимо него тяжело протопал здоровенный мужик, что-то на ходу дожёвывающий. «Не видал рогожи, шире этой рожи», - подумал Лёка.

В дверях мужик обернулся и, ткнув пальцем в Лёку, пообещал:

- Ты не жилец, понял!

Лёка дёрнулся к зеркалу: «Может, действительно чего, - пронеслось у него в голове, - знамение какое?…»

На него испуганно смотрел стриженый лох, которого явно брали на понт.

За окном, по двору, бестолково метался мужик. Из клетушки, которую Лёка вначале принял за туалет, выскочила Шурка. Схватив за трико метавшегося мужика, что-то коротко ему сказала, и тот рванулся к одному из сараев.

Через секунду, под непрекращающийся вой звонка, в дом протрусила ватага перепуганных людей. На красивой, с цветами, ночной вазе, бережно пронесли занятого делом малыша.

Разнокалиберный народ, топоча, пронесся по веранде и исчез в недрах дома. Последним бежал мужик со стопкой битых тарелок.

- В чём дело? - попытался остановить его Лёка, но тот, ловко увернувшись, прошмыгнул в комнату.

Через секунду дверь приоткрылась, и мужик могильным голосом прохрипел:

- Комиссия…Прописку проверять… Ты не жилец, понял?…

Дверь захлопнулась, дважды повернулся ключ, и в комнате воцарилась кладбищенская тишина. Даже радио заткнулось.

- Тьфу, блин! - сплюнул Лёка. - Делов-то куча…

И…похолодел!

А справка?…Ёкэлэмэнэ! Как последнего фраера!…

«Что делать?»… «Что делать?»… - кругом пошло в голове.

Он, как знаменитый разведчик, выглянул из-за занавески в окно. Посреди двора, поводя хозяйским оком, стояла Шурка. Все непрописанные находились в надёжных укрытиях, можно было открывать.

- Иду-у!… - пропела она в сторону калитки и ме-едленно поплыла, напевая: «Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом…»

А по пути успела ещё коврик с порога прихватить и кучу квартирантской обуви вытряхнуть в кусты, за штакетник.

Калитка открылась, и в образовавшуюся брешь, как ОМОНовцы, профессионально рассыпаясь веером, во все стороны прыснули старушки с красными повязками. В мгновение ока все стратегические входы и выходы были ими перекрыты.

Тогда через порог перешагнул и вступил во двор суровый старик в белом чесучовом кителе, такой же чесучовой фуражке и многоэтажной орденской колодой. По рылу видать, что не простых свиней.

Но самое главное, - у калитки остался стоять милиционер! Он открыл папку и явно для отвода глаз начал шуршать своими милицейскими бумажками.

Старик, сопровождаемый Шуркой, не здороваясь, пошёл по периметру двора, поочерёдно тыкая пальцем в каждую дверь:

- Здесь кто?.. - а сам во все глаза - на Шурку.

- Это кухонька летняя, - смиренно объяснила хозяйка.

- А здесь?..

- Это дровянной сарайчик…

«Во зараза! - восхитился Лёка. - Это ж отсюда пацана на горшке выносили».

- А здесь?.. - старик был явно недоволен. Фактор неожиданности не сработал, и операция срывалась.

- А здесь муж и жена. Из Житомира. Вот их паспорта.

Паспорта были тщательно изучаемы и сверяемые друг с другом. Обход продолжался.

Лёка видел, как оцепление постепенно снимается. Старушки поочерёдно присоединяются к своему командиру, и вся команда топает по ступенькам на веранду.

- Амбец! - громко сказали Лёке прямо в ухо.

Он ошарашено оглянулся - никого. И вдруг увидел ещё какую-то дверь. Машинально схватил с подоконника «скрипку», кепку, юркнул туда и прижал дверь ногой.

Здесь было темно, пахло плесенью, вареньем и ещё чем-то незнакомым.

«Чулан, что ли?» - подумал он и затаился.

Отряд был уже на веранде.

Шурка недоумённо стрельнула глазами по углам, ища нового постояльца, а инспектор теперь уже, как настоящий охотник, то есть совершенно безразлично, чуть ли не зевая, ткнул рукой в последнюю, - самую главную! - дверь.

- Ну, а здесь кто?..

И в то же мгновение в комнатах, доселе тихих, как бомбоубежище, раздался страшный грохот и звон разбитой посуды.

- Шурка! Паскуда!- донеслось из-за двери.

Трах-тарарах! - что-то бухнуло и покатилось.

Члены комиссии окоченели. Старичок беспомощно обернулся к хозяйке.

- Муж… - обречённо сообщила Шурка. И отвернулась к окну смахнуть горькую сиротскую слезу. - Опять напился…

Старушки сочувственно вздохнули.

- Шурка! - неслось из-за двери. - Дай рупь! Я те чо сказал!

Ба-бах! Трах-тарарах!

Председатель комиссии постоял в нерешительности. Да…беда… - удивительно точно резюмировал он. - Семейный вопрос - это вам не фунт гороху. Плохо ещё обстоит у нас дело с э-э…

И онемел… Из двери чулана, прямиком на них, вывалился наглый, - морда лопатой, - мужик. В одной руке - скрипичный футляр, в другой - разводной ключ, хобка №2, и клок пакли.

Комиссию не заметил, - чихал он на неё! - и прямо к Шурке.

- Так что, хозяйка, всё в порядке. Чирик с тебя, как и договаривались.

Шурка, отвесив челюсть, выдала ему десятку.

- Приветик! - сипло выдохнул мужик и нагло протопал мимо.

- Охо-хо…- вздохнул чесучовый. - Разве с такими вот мы построим когда-нибудь правовое государство… Пойдёмте, товарищи.

Шурка закрыла за ними калитку, а вместе с ней, спохватившись, и дотоле открытый рот.

«Без меня тебе любимый мой…» - зудел Лёка, не поспевая за своими ногами. «Безтибеминелюбимыймой…» - пытался кто-то его поправлять. «Без меня тебе…» - настаивал Лёка, набирая скорость и петляя из переулка в переулок, как матёрый заяц.

Поворот, поворот, ещё поворот, ещё один…

Булыжник, асфальт, плитка бетонная, земля голимая, булыжник, асфальт, асфальт…

И…что это?..

Что это огромное, от края до края, поднимающееся до самого неба, синее и, одновременно, зелёно-бурое копошится у его ног?.. Что это за полоса, глазу недосягаемая, лежит, подпирая небо, далеко впереди? Уж не горизонт ли это?.. А вон там, чёрте где, у самого горизонта - неужели парус одинокий белеется?.. Неужели он?.. А что это внутри тебя вдруг начинает возиться, нетерпеливо ёрзать и распрямляться?..

Лёка, друг, да это ж душа твоя заскорузлая, Богом давно забытая и в утиль списанная! Лёка, да освободи ж ты её, да дай же ты ей распрямиться в полный рост!

«Спасибо!» - говорит душа, и, встав в полный рост рядом с Лёкой, даже чуть выше его, вдруг разворачивается во всю ширь и мощь:

Раскинулось море широко,

И волны бушуют вдали.

Товарищ, мы едем далё-око…

- Цыц, зараза, - рявкает Лёка, - приехали!.. Хромка-то где?..

И поворачивается к морю спиной.

И только тут до него доходит, - из какого дикого лабиринта он только что выскочил. Какая улица?.. Какой дом?..

«На фига нам пить «Боржоми», если почки отвалились!» - говорит Лёке его душа и скукоживается обратно.

«Что делать? - бормотал Лёка, - что делать?.. »

«Чо… чо… - язык через плечо! - обиженно бухтела в ответ душа, ворочаясь на самом дне своего логова. - Какую песню испортил, скотина!» «Да ладно, ты ещё будешь…» - вяло огрызнулся он, потому что чувствовал: сам виноват. И нерешительно двинулся обратно. И опять подумал: «Что делать?» Причём не мыслью, а как бы обложкой книги, даже цвет вспомнил - тёмно-кирпичный. Книгу ему вольнонаёмная библиотекарша на зоне навялила. Для отчётности. Ведь зеки всё больше «Уголовный кодекс» просили почитать да «Человек и закон». Лёка книгу к концу срока еле домучал, всё продлевал да продлевал. Ничего в ней тогда не понял, а уж «что делать?» - тем более не выяснил. Выходит, без толку только мозги сушил.

А ведь зря Лёка не любил читать, ой зря. Их ведь ещё в школе по-хорошему предупреждали: «Любите книгу - источник знания! ». Если бы любил книги, читал бы их, глядишь, натолкнулся когда-нибудь на предупреждение одного старинного грека. Тот ведь что говорил? «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку».

Да что там река, у неё хоть берега видны. А тут… Улицы называется: руки растопырь - в стены упрёшься. Два-три раза свернул за угол, считай, - без вести пропавший.

Вот, - радуется Лёка, - что-то знакомое: колонка водоразборная, ива плакучая над ней, как над братской могилой, рядом - куча мусора. Точно, думает, «Танковая…», уже был на ней. А это не «Танковая», а « Героев десанта».

Не курорт, а прямо Пентагон какой-то: «улица Приморской армии», «Авиаторов», чуть прошёл - «Красноармейская», за угол свернул - «Красных партизан», где-то рядом проходил «Героев Сиваша».

Чёрте что, а не город!

Слышит, где-то трамвай верещит на повороте, как поросёнок в мешке. Слава те Господи, думает, вышел! А перед ним - тупик. Стена с окошком, а в окошке пацанчик заспанный в одной рубашке.

- Дядя, - спрашивает он через форточку, - а где моя мама?

- Сейчас, - говорит Лёка, - приведу твою маму, корову гульную.

А сам назад.

И до него наконец доходит, где он всё это видел: да это ж «Бриллиантовая рука», которую они в клубе раз сто смотрели. Там же этот… как его?.. - Лёлик бегал, Никулина искал. Их ещё девки продажные обротать хотели.

Только подумал, а из какой-то калитки вместо девки продажной старуха выходит, за косяк держится. В сторону Лёки смотрит и ждёт чего-то. Лёка - ближе и видит: старуха-то слепая.

- Жора, - спрашивает старуха, - ты борщ сварил?

- Сварил, сварил, только петрушку засыпать, - успокаивает Лёка, а сам - ходу.

На улицах ни души, только в окнах и на заборах бумажки белеются. Одну прочитал: «Сдаётся кровать для женщины с рыбёнком».

«Для русалок что ли?» - думает Лёка, а дальше снова - ни души и всё бумажки: «сдаётся…» «сдаётся…» «сдаётся…»

«Капитуляция… - думает Лёка удовлетворённо и запевает: «Этот день Победы порохом пропах!.. »

И строевым шагом входит в неожиданно открывшийся скверик. А это вовсе и не скверик оказывается, а двор громадный с клетушками, сараюшками по всем углам. А из всех углов на него вразнобой:

- Вы что, не видите что ли? Не сдаётся тут!

- Правильно! - одобряет Лёка. - Врагу не сдаётся ваш гордый «Варяг»! - И тем же строевым шагом на выход. А ему вслед:

- И ходют… и ходют…

- Что у них, глаза повылазили?..

- Цельный день, цельный день…

«Однако, - замечает Лёка, - какой там день? Вечер уже, смеркаетя…»

«Время спать, а мы не ели, - соглашается душа, а сама тут же ехидно напоминает, - гармошечка-то тю-тю!..»

Хотел её Лёка осадить как следует и осёкся: перед ним, - только площадь перейти, - стояла церковь.

И тут только вспомнил - сколько уже суток на свободе, а про два самых главных дела забыл! А ведь бывалые зеки советовали: хоть и по бытовой статье сидишь, но за колючку выйдешь, первым делом - свечку в церкви поставь, ну а потом, конечно, в кабак. Святое дело!

Какой там кабак, у него с утра маковой росинки во рту не было - опомнился Лёка, удивляясь тому, сколько, оказывается, успел за этот день накуролесить.

А ноги сами несли его через площадь.

По вытоптанным, слегка просевшим ступеням, поднялся на паперть и встал: что делать дальше, не знал. Никогда в церкви не был, нужды как-то не было. Но про шапку сам догадался, снял. Догадался нищему калеке мелочи сыпануть. От звона монет тот очнулся, взглянул на Лёку безумными глазами и, что-то бормоча и широко кланяясь, стал осыпать себя крестными знамениями.

Народу в церкви было мало. Кучка старух стояла спиной ко входу и следила за тем, как в алтаре, то появляясь в царских вратах, то снова исчезая в полумраке, ходил священник, ритмично встряхивая кадилом.

В гулкой тишине хорошо было слышно, как сухо потрескивали свечи и позванивали звенья цепочки от кадильницы. Сизый дымок ладана щекотал ноздри.

Кто-то тронул Лёку за рукав, и он недоумённо обернулся.

- Ты, милок, желал чего? - шёпотом, но в то же время по-хозяйски спросила его чистенькая, опрятная старушка. - Или просто так зашёл?

- Я, бабуля, свечку желал бы поставить.

Старушка кивнула одобрительно и потянула его за рукав к своему ларёчку.

- За здравие желаешь, за упокой, или?..

«Как бы объяснить…- задумался Лёка.- Надо же, и тут канцелярия…»

- Отбывал, что ли? - догадалась проницательная старушка.

«Ну, прокурорша!» - крякнула душа.

- Было дело…

- Ну, тогда во избавление из узилища, - сформулировала старушка. - Пошли помогу.

С её помощью Лёка поставил свечку и обернулся за подсказкой, мол, что ещё требуется.

- Перекреститься сумеешь?

- Запросто, - и Лёка перекрестился на иконостас.

Второй раз в жизни.

Хотел для приличия постоять с минуту, но в это мгновение под сводами храма раздался нечленораздельный женский голос, даже не голос, а вопль. Он вздрогнул, а старушка за локоть притянула его к себе и объяснила шёпотом:

- Фрося, блаженная наша, выкликивает…

Давным-давно, когда Лёка в первый класс ходил и даже был недолгое время «хорошистом», по их посёлку бродила странная старуха. Говорили, что она осталась из высланных, но где и чем жила, никто не знал. Была она одета явно по-столичному, но вся одежда её обтрепалась до последнего предела. На совершенно седой всклокоченной голове нелепо-кокетливо была нахлобучена шпяпка «менингитка», в руках - неизменная хозяйственная сумка из кирзы, набитая камнями. Старуха бродила по улицам, высматривая машины-легковушки. А встретив такую, быстро доставала камень и неловко кидала вслед. Пацаны толпой ходили за ней. Кто-нибудь обязательно бежал впереди и, увидев машину, кричал, предупреждая:

- Эмилия Семёновна, идет!

Впрочем, она кидала камень не во всякую машину, и нельзя было понять, как она их выбирает. Но не было случая, чтобы ей удавалось попасть. Когда всем надоедало, её начинали дразнить. Старуха топала на них ногами, плевалась и показывала язык.

Но особенно запоминались те дни, когда ей удавалось, минуя уборщицу, проникнуть в школу. Она врывалась в первый попавшийся класс и от порога начинала петь не по-русски какую-нибудь весёлую песню. При этом пританцовывала, игриво улыбалась и во все стороны рассылала воздушные поцелуи.

В такой момент мог выручить только завхоз, которого звали «Бохтымой». За ним посылали, он прибегал, появлялся на пороге и укоризненно всплескивал руками:

- Бог ты мой, Эмилия Семёновна! Вы здесь? Сейчас же домой! Вам там Сталин пианино прислал!

Старуха дико вскрикивала и мгновенно исчезала.

«Бохтымой» задерживался на пороге, грозил классу кулаком, и порядок восстанавливался.

Вышел Лёка на паперть и присвистнул: «Ёмоё!» На дворе не то чтобы ночь, но уже и не вечер. Спустился, трамвайные рельсы для чего-то сразу перешёл. А это он, сам того не понимая, - подальше от переулков, по которым недавно плутал. Но в той стороне, за спиной, - хоть какое-то жильё светилось. А там, куда ноги его несли, - невысокая бетонная стенка во все концы, куда глаза хватало. Подошёл ближе, понял - набережная.

Пахнуло сыростью и взбудораженным недавним штормом йодистым морским нутром. Почему-то сразу вспомнилась санчасть и нечастые её посещения. Лёка и не болел-то никогда. Не болел, а вот очутился, блин, «на курорте»! Правда, придётся, видать, как бомжу, а не курортнику, спать на скамейке.

Он перегнулся через парапет, послушал, как невидимое в темноте море, недовольно кряхтя и ворочаясь, устраивалось на ночёвку. От прежнего куража ничего уже и не осталось. Весь кураж паром из него вышел. И чувствовал Лёка, что хочешь или не хочешь, а придётся самому себе признаться: хорошую дурочку он свалял. Дал маху! Очумел от свободы… Да это ещё чувырло московское сбило. Сейчас, небось, уже дрыхнет в КПЗ на нарах и горя не знает!..

«Ну, ты даёшь! - изумлённо крякнула дотоле молчавшая Лёкина душа. - Кому позавидовал? Ты сам давно оттуда откинулся? Ты что это, чмур голландский!.. А ну давай, действуй, суетись!» - и погнала Лёку вдоль по набережной.

И пошагал Лёка вперёд, на огни.

«Значит так, - наставляла его душа, - первым делом в ресторан. Должен же он у них где-то быть. Осмотришься, подзакусишь. Себе водочки возьмёшь, чекушечку, не больше. А то с голодухи развезёт, возись потом с тобой. А для меня… для меня… «Муската красного» Белого камня». Да смотри, чтоб обязательно «Массандра», а то подсунешь какую-нибудь бормотуху. Я тебя, дегустатора, знаю… Небось, и названий таких не слыхал».

И опять Лёка загорелся. Ноги его сами несли, а он только футляр с фитингами из руки в руку перебрасывал. А душа его дальше инструктировала:

«Выберешь себе бабу, не очень страшную. Пей вино, не брагу, люби девку, а не бабу». «Учи учёного», - огрызнулся Лёка. «Ну, на первый раз сойдёт…» - продолжила свой бубнёж душа. «Про одни дрожжи не говорят двожды, - цыкнул на неё Лёка. - Дальше-то что?» «Ну, сбацаешь с ней тур вальса, слово за слово, мол, почём у вас тут капуста. Пригласишь за свой столик… Да не жлобись! Доллары сюда, наверное, ещё не дошли, твоих, деревянных, на всё про всё хватит, да ещё и останется. Помнишь, где это мы с тобой видели?..»

«Да в Москве, возле Курского»,- подсказал Лёка.

А видели они тогда сберкассу, - сбербанк по-теперешнему, - на стенке которой какой-то шутник нацарапал: «Дровяной склад».

А деревянных этих у Лёки было. Чифирить он не любил и привыкать не стал, - уже экономия. С Мусей в жизни не повезло, так за счёт этого в карты фартило. По сантехнике удавалось калымить. Как-то так получилось, что в отряде по этому делу один Лёка хорошо волок, да и работал всегда на совесть. Одним словом, набежало.

Душа продолжала что-то бубнить, но он уже не слушал.

За деревьями, на той стороне скверика, уже гремел трамвай, горели вывески и откуда-то зазывно неслась музыка.

«Ага, вот только сюда заверну», - подумал он, поравнявшись с небольшим домиком. Специфический запах подсказывал, что это именно то, что нужно.

В поезде, выходя покурить, он слышал, как жаловался ребёнок, которому вместе с матерью досталось место в самом хвосте вагона:

- Мама, почему так сигнализацией пахнет?..

От запаха здешней «сигнализации» зашибало дух. Но, что делать, - приходилось терпеть. Поэтому Лёка поневоле успел при свете тусклой лампочки кое-что прочитать. Писал писачка, а имя ему - собачка.

«Пускай умрёт под звуки рока

Гнилая группа «Модерн-токинг»!- это явно пацанва патлатая. Тут же фанаты отметились:

«Кто болеет за «Спартак»,

Тот придурок и дурак!»

«Всё как и везде», - подумал он и на секунду у входа задержался, увидев: «Отдамся старухе, желательно горбатой».

Есть же, блин, любители!

И в этот момент за стеной, на дамской половине, раздался вопль и шум мощного напора воды.

«Труба-то, однако, дюйма на два…» - профессионально прикинул он на слух и для проверки пробежал глазами по стенам. Точно, от вводного стояка у двери, через угольник шёл отвод на другую половину.

«Это ж сколько воды за ночь нашурует…» - подумал он, огибая здание.

У входа, беспомощно озираясь, стояла баба в резиновых сапогах, в промокшем чёрном халате, с морской шваброй в руках.

- Ну что, боцман, - сказал Лёка, - всё в порядке, идём ко дну?..

- Пошёл ты… со своей срипкой! - зло огрызнулась баба и… заплакала.

- Сволочи, алкаши чёртовы! Сколько раз просила, сколько предупреждала… Да иди ты отсюда!..

- Зря обижаете музыканта,- сказал Лёка.

Сам присел на корточки, раскрыл футляр, вынул хобку, но тут же передумал. Надо было сначала посмотреть.

- Посторонних нет? - кивнул на дверь.

- Не-ет, - ошалело ответила баба, переводя глаза то на футляр, то на него.

- Тогда проводите к больному, - и решительно двинулся на шум воды.

Всё оказалось хуже, чем он предполагал. В запорном вентиле с потрохами вырвало кран-буксу. Истлевшие её части валялись у стенки. Перекрыть воду было нельзя.

- Колодец далеко? - спросил Лёка, уворачиваясь от струи и стараясь найти место, куда бы не доставали брызги. - Воду надо перекрыть.

- Колодец…- передразнила баба, не обращая внимания на брызги, всё равно уже промокла. - Неделю назад заасфальтировали, когда набережную ремонтировали.

- Отлично, - похвалил Лёка, - отлично!

- Я же им говорила: надо этот кусок отрезать…

- Зачем же резать, если сам отвалился? - Лёка прикидывал. - Резать не будем, будем ноги удлинять…Чурбачок бы какой-нибудь… И тряпки кусок. Чоп сделать, заглушить.

Сколько они провозились, сказать трудно, но сухой на Лёке осталась только кепка. Он покачал, проверяя, деревянную затычку и, оглядев себя, присвистнул:

- Ну, вот и сходил за хлебушком…

- Ой, а вы в хлебный шли? - растерялась баба.

- За хлебом… в ресторан я шел, отдохнуть культурно.

- Что же делать?.. Вот навязалась я на вашу душу.

Они вышли на улицу.

- Прямо не знаю, как вас благодарить?.. А живёте-то вы где? - спохватилась она.

- Хе, живу…- Лёка усмехнулся. - Знаете пословицу: «Хозяйка, дай попить, а то так есть хочется, что и переспать негде». На курорт я к вам приехал. А у меня прямо на вокзале сумку с вещами упёрли. И документы.

- Какой ужас! - искренне посочувствовала баба. - Надо ж, а я ещё и обругала вас…

- Целый день ходил, искал, заявлял…- на ходу сочинял Лёка. - Да вот только к вечеру опомнился, что целый день не ел. Хорошо хоть деньги при мне были, а то бы…

- Всё! - решительно прервала его баба. - Никуда я вас не пущу. Пойдёмте ко мне. Курортников у меня нет, комната свободная. Накормлю, найду переодеться. А там видно будет.

Лёка замялся, но тут же почувствовал, что замёрз на воздухе. Ведь промок до нитки. Выбирать не приходилось.

Пока он собирал инструмент, баба погасила свет, закрыла двери и повесила, видно, давно припасённые таблички: «Закрыто на ремонт».

- Ну, побежали, тут недалеко.

Заметив, что Лёка недоуменно глядит на её одеяние, объяснила:

- Переодеваться не стала на мокрое. По переулкам проскочим, - и пошла, бухая сапожищами.

Лёка едва поспевал рядом. Шёл молча, чтобы сдерживать стук зубов, - холод наконец продрал его как следует.

«Эх, сейчас бы стопаря хорошего!..» - думал он и мысленно передразнил самого себя: «Фужер «Чёрного доктора»… Бляха-муха!» И тут только опомнился: он не слушал, а баба что-то возбуждённо говорила:

Вы так ловко всё сделали, я прямо залюбовалась! Буквально голыми руками… Есть же люди…

- Да это не я… - улыбнулся Лёка.- Мастер был у меня, дядя Ося. Всё учил. Ты, говорит, Лёка, если что делаешь, то старайся делать хорошо. Фигово… - он, конечно, проще, по-мужски говорил, - фигово оно и само получится.

- Ой, - спохватилась спутница и даже остановилась, - так вас, оказывается, Лёка зовут? Это как же будет - Леонид или Лёня?..

- Да нет, это так, с детства, а вообще-то - Алексей.

- А меня - Катя, - сказала она, блестя глазами и смущённо протягивая руку. - Будем знакомы.

- Лёка, - сказал Лёка машинально и тут же поправился, - то есть, Алексей. Очень приятно.

- Счастливая ваша жена, Алексей. С вашими руками, наверное, и горя не знает.

- Да уж… третий год, как отдыхает от такого счастья.

- Что вы говорите!.. Впрочем, у меня всё наоборот, но всё то же самое. Мой только домино знал да пиво. А тут ещё с дочкой несчастье… Ну, да Бог с ним. Мы пришли.

Большой двор был пуст и безлюден, и только посредине его, у колонки, два огромных кота сурово выясняли отношения.

Устройство квартиры было Лёке знакомо, - он их за день, бегая по переулкам, успел насмотреться. Во двор выходила большая застеклённая веранда, а уж с неё двери вели в комнаты и кухню. Из-за чего в комнатах даже днём царил полумрак.

- Давайте сначала вас переоденем. - Хозяйка открыла шифоньер и углубилась в его недра. - Мой-то бывший по комплекции как раз с вами был схож. Ушёл, почти всё оставил. Сначала думала, из гордости, - а этого за ним сроду не водилось, - а потом поняла. Его-то новая на базе работает. Одела его с ног до головы, во всё импортное. Я увидела - не узнала: пацан пацаном, прямо хоть на дискотеку. Извините, заболтала я вас. Выбирайте, что подойдёт. Я пойду приведу себя в порядок и на стол соображу. А вы пока осматривайтесь. Умывальник и туалет в том конце веранды.

И она вышла.

Лёка переоделся. Одежда действительно оказалась почти по нём, только брюки коротковаты. И стал осматриваться.

Комната поразила его чистотой и ухоженностью. Каждая вещь, казалось, стоит именно там, где и должна стоять. Не было ничего лишнего, но в то же время от этого небольшого количества обычных и привычных предметов как бы исходило тепло домашнего уюта и покоя.

«Вон в том кресле, - подумал он, - хорошо по вечерам с книжкой посидеть…» Подумал и сам испугался: «Ну, не с книжкой, а с газетой, допустим. «Труд», например, почитать. Там иногда интересное печатают…»

Казалось, на всём, чего касался его взгляд, лежит незримая печать постоянной заботы и старания хозяйки.

Его Муся умудрялась всю квартиру превращать в бардак. Куда ни сунься, - везде её бебехи, которые она по утрам, собираясь как угорелая на работу, с руганью разыскивала по всем углам. Но чего Лёка особенно не терпел, так это её деревенской привычки хранить свои вычесанные волосы. Она их выбирала из расчёски, скатывала в тугие войлочные шарики и растыкивала по самым невообразимым углам. Казалось, при Лёкиной специальности, - сантехник все-таки, - он не должен быть брезгливым, но к этому привыкнуть никак не мог. Сколько раз при авариях он спокойно входил в фекальные заторы, но Муся с её «шариками»… Он вспомнил и передёрнулся.

За шифоньером, на плечиках висел ослепительно белый накрахмаленный халат, явно медицинский. Тут же рядом, на подоконнике, такая же накрахмаленная медицинская шапочка. На кармане было вышито: «П-е отделение».

«Выходит, точно - медсестра. А как же сортир?.. - подумал Лёка - Сапоги резиновые, халат чёрный, швабра?.. Что-то не стыкуется…»

Его внимание привлекла фотография в рамке. Он подошёл ближе. Через стекло на него большими, но какими-то недетскими грустными глазами смотрела красивая девочка, лет десяти-двенадцати. Видно, фотограф долго пытался заставить её улыбнуться. Она вроде бы и улыбнулась через силу, но глаза всё равно не обманывали.

«Дочка что ли?..- подумал Лёка. - Интересно, в кого она такая?»

И тут только до него дошло, что он даже лица хозяйки не рассмотрел как следует. Косынку по самые брови, сапожищи да халат мешком - это успел, а больше…

- Ох, доча моя, доча… - послышалось за спиной.

И Лёка, застигнутый врасплох, в смущении отпрянул.

- Да вот смотрю… - начал он мямлить и умолк.

Перед ним стояла повзрослевшая девочка с фотографии. С такими же большими грустными глазами. Ладная, стройная в своём скромном домашнем халатике и тапочках с меховыми помпонами.

«А у Муси был стёганый синтетический пеньюар, - пронеслось у Лёки в голове. - Она в нём и на кухне, и у телевизора, и полы мыть, и мусор выносить».

- А я вот… - начал было Лёка и испугался своего голоса.

Он видел, что Катя поняла причину его смущения, и, не сумев скрыть этого, смутилась сама:

- Вот такие мы с дочерью… - и виновато развела руками.

Душа в Лёке неловко повернулась и крякнула.

А потом они долго сидели на кухне. Он что-то ел, не разбирая ни вида, ни вкуса. Выпили они по рюмке вина. Душа, подлая, не удержалась и ёкнула восторженно: «Массандра»! Настоящая!» Но Лёка осадил её.

Он сидел и слушал. Сам себя не узнавая, просто сидел и слушал. Потому что, сколько себя помнил, слушали всегда его. И в школе, и в армии, и на перекурах… Бывало, стоило ему завестись, как он начинал нести такую ахинею, что и урок срывался, и работа стопорилась, и даже в зоне охранники забывали про свои обязанности.

Стоило ему начать: «А вот, помню, ещё один случай был…» как возле него мгновенно прибавлялось слушателей, а те, кто опоздал, толкали соседей: «О чём он сейчас травит?..» Но от опоздавших отмахивались, как от мух, потому что Лёка подходил к самому главному.

Но попросить бы Лёку сейчас что-нибудь рассказать, убей Бог, ничего бы не вспомнил.

Он сидел и слушал. А что, спрашивается, слушал?..

О том, как поженились, как муж мальчика хотел, а, узнав, что родилась девочка, не пришёл забирать из роддома. О том, что вроде бы и не пил, как все сейчас пьют. А всё недоволен был: то работа плохая; то работа хорошая, да платят мало; то платят хорошо, да начальник сволочь. А тут дочка ногу сломала. Шла спокойно, о бордюр запнулась - и перелом. Только нога зажила (сколько пришлось помотаться с массажами, грязями, ваннами!), снова перелом на той же ноге. Бросилась к врачам, в Харьков к профессору ездили.

И ничего у них, врачей этих, нет. Есть только для 4-го управления, да и то по большому блату. А надо американские какие-то инъекции. Одного курса достаточно. А где же деньги взять?.. Муж после этого совсем заскучал. А тут подвернулась эта товароведша, ну он и перебрался. Пришлось вот приработок искать. На работе - на полторы ставки, да туалет этот по ночам, чтобы никто не видел. Дочка в санатории, да что толку, если лечить нечем. Перелом заживает, а гарантии никакой, что через неделю в другом месте косточка не хрустнет.

Слушал Лёка и вспомнил опять: «Жизнь даётся человеку один только раз, и прожить её надо в Крыму!.. » Да хоть на Луне, оказывается, живи, а написано на роду мучиться, то и будешь.

Стол потом убирали вместе, тарелки мыли, пока вода в кране текла.

«После двенадцати отключают…» - сказала Катя.

И как-то так получилось, Бог его знает, как… само собой… Обнял он её за плечи, повернул к себе… Душа его замерла от ужаса и съёжилась.

Катя подняла на него глаза, и из них брызнули слезы. Прямо ему в лицо.

А потом было… было… всё потом было… что быть могло.

Она заснула на его руке, успев прошептать:

- Меня в жизни никто так не слушал. Спасибо тебе!..

Он лежал, боясь пошевелиться и потревожить её. Смотрел в потолок, и блаженная улыбка не сходила с его лица.

«Господи, - думал он, - оказывается, это может быть так! Спасибо тебе, что дал возможность испытать, не померев до срока. Оказывается, и эта гнусная «технология» не нужна… не в ней, оказывается, дело… дело совсем в другом…»

Рука занемела, и Катя, будто почувствовав это, повернулась, освобождая её. Лёка взял руку, как чужую, потёр, помассировал, поработал пальцами, и когда она отошла, под утро уже, заснул.

А его уже как раз сон поджидал.

 

 
  Культура Евпатории. Живопись Евпатории. Музыка Евпатории. Проза Евпатории. Поэзия Евпатории. Искусство Евпатории.  
Вверх страницы
 
Untitled Document
Maxx 2011-2015